RU | EN

Наталья Садомская, г.р. – 1927, профессор Центра социальной антропологии РГГУ, этнограф, участница правозащитного движения

12 июня 1927 года – родилась в Москве

1934 - 1941 годы – училась в школе в Москве

1941 - 1943 годы – провела в эвакуации в Башкирии и Казахстане

1943 - 1945 годы – закончила школу в Москве

1945 - 1950 годы – студентка исторического факультета МГУ

1957 – 1960 годы – училась в аспирантуре Института этнографии АН СССР им. Миклухо-Маклая

1967 год – защитила кандидатскую диссертацию, после этого работала младшим научным сотрудникам в Институте этнографии АН СССР

1968 год – подписала письмо протеста против ареста Александра Гинзбурга

1974 год – эмигрировала с мужем в США

1975–1976 годы – преподавала антропологию в Амхерстколледже (Массачусетс)

Из интервью. «Оглядываясь на свою жизнь, я думаю, что моё поколение пережило всех царей: Сталина, Хрущёва и прочих. Правда, 20 лет у меня были вырваны на эмиграцию.

Я ни разу не видела фотографии отца. Он был из потомственной московской инженерной семьи. Я считала, что он умер от трепанации черепа, до 1974 года, когда мы собрались в эмиграцию, и мне понадобились справки о смерти родителей. Информации о смерти отца найти не получалось. Наконец одна тётка сказала мне: «Его расстреляли в 1934 году на Украине». Оказалось, отец участвовал в оппозиционной организации. Поэтому его расстреляли ещё до большого террора 1937 года. Мать решила спасти мне биографию и всё скрыла.

Мать была пламенной коммунисткой ленинского призыва. Мама родилась в Кременчуге. Там она окончила гимназию, а в начале 1920-х семья переехала в Москву, и уже там мама поступила на биологический факультет МГУ. В Москве она попала в комсомольскую коммуну из 12 человек и жила вместе с ними в комнате на Сретенке. По вечерам они пели «Долой, долой буржуев! Долой, долой попов!» - к ужасу всей квартиры. Совсем молодой она стала первым директором первого Дома пионеров в Хамовниках, где перевоспитывали беспризорников, и А.Рыбаков описал её в «Кортике».

Как-то в гостинице «Люкс», где жили коммунистические эмигранты из разных стран, её угораздило познакомиться с американцем. Он был герой, участник знаменитой стачки профсоюза текстильщиков в Северной Каролине.

31 августа 1938 года я вернулась из летнего лагеря: на следующий день надо было идти в школу. Проснулась ночью. В комнате делали обыск два молоденьких мальчика, гораздо моложе мамы. Маму увезли. Уезжая, она сказала, что вернётся через три дня, что ни в чём не виновата, а также велела мне всем говорить, что она уехала в командировку.

Пока мамы не было я жила с домработницей Шурой и со своей тетей Фаней.  Знакомые мамы раскололись на тех, которые боялись со мной видеться, и тех, которые не боялись. В школе ко мне очень хорошо относилась наша классная руководительница Зоя Ивановна. У нас в школе был замечательный директор по фамилии Казанцев. Он очень внимательно относился к детям арестованных, помогал им и не давал травить… Мама пробыла под арестом около семи месяцев.

Я была очень патриотичная. В общем, я была октябрёнком, пионером, а потом стала замечать разные странные вещи. На мои вопросы мама не отвечала. В общем, я стала превращаться в контру – независимо от матери, просто сама по себе. Постепенно и мама стала понимать, она была умная женщина.

Начало войны и эвакуацию, да и вообще всю войну, я помню очень хорошо. Нас эвакуировали в октябре 1941-го, когда в Москве ещё не было паники. Сначала в Шакшу – это под Уфой, в Башкирии. Мы жили в колхозном клубе, все в одной комнате. С момента эвакуации до конца войны и даже позже меня не оставляло чувство голода, которое я очень хорошо запомнила. В Алма-Ате мы жили у чужих людей, к нам относились плохо, не жалели. Но у нас была хорошая компания.

Возвращение в Москву было одним из самых радостных событий в жизни. Это был 1943 год, война ещё не закончилась. Москва была голодная, но очень театральная. Мы каждый вечер ходили или на балет, или в оперу, или в «Художественный». Билеты были дешёвые, они дешевели с каждым днём. И народу в театрах было много.

В школе мы сидели в пальто и валенках, а в чернильницах были замёрзшие чернила. У меня есть фотография 10 класса. У нас там жуткие лица, мы ужасно одеты, вид голодный.

Летом между девятым и десятым классом мы с подругами решили поработать в лагере пионервожатыми. До этого я никогда не ела щей из морковной ботвы или из крапивы. Очень голодный был лагерь.

С подругами. Окончание университета, 1950 год

Окончив школу, поступила в МГУ на исторический. Там ещё сохранилась профессура, которая преподавала в дореволюционном университете. Было много и великовозрастных фронтовиков, которые всегда ходили в шинелях.  Тогда я познакомилась с моим первым мужем, Моисеем Тульчинским. Он был старше меня на четыре года, воевал и имел чин старшего лейтенанта. Поженились мы, правда, не по-настоящему. Мама дала нам 15 рублей на загс, мы проели их на мороженое, а маме сказали, что расписались.

После университета я стала практически законченным «контриком». В 1960 году я поступила в аспирантуру Института этнографии Академии наук СССР. Я попала к совершенно потрясающему человеку С.А.Токареву, одному из лучших наших этнографов. Так началась моя сознательная жизнь. Всё, что было до этого, – детский сад. Ещё в 1956 –м умерла от инсульта мама. Ей было 53 года, а мне 28.

Я к тому времени уже была втянута в диссидентство. Я познакомилась с компанией так называемых братьев-сибаритов, которые все отсидели в послесталинское время.  Было несколько компаний, которые переплетались между собой.

Наталья Садомская за год до эмиграции в США, 1973 год

С моим вторым мужем, Борей Шрагиным (философ, один из основателей правозащитного движения в СССР), я познакомилась вот как. У меня была своя комната на Погодинке, где стал собираться народ. Однажды один мой приятель и притащил Борю. Тогда же мы познакомились с Аликом Вольпиным. Он тогда только вышел из ленинградской психушки. У него было бледное как мел лицо, потому что он три года никуда не выходил. Алик научил нас, как надо вести себя на допросах. Написал инструкцию, известную  «памятку Вольпина», которая распространялась  в самиздате. Когда арестовали правозащитников Синявского и Даниэля, нас стали по очереди таскать на допросы. Тогда мы не называли всё это движением, и у нас не было самосознания этого движения.

Меня тоже вызвали на допрос по делу Даниэля. Я рассказывала очень осторожно. Алик нас учил, что перед тем как подписать страницу, надо обязательно её прочесть.

Перед судом решили устроить на Пушкинской площади 5 декабря, в День Конституции, демонстрацию. Человек 50 собралось, а потом вдруг стали прибывать молодые незнакомые лица. Это было так замечательно. С этого момента зародились мысли о том, что возможен общественный резонанс.

Когда начался суд, мы все отчаянно геройствовали. У здания Краснопресненского суда стояли корреспонденты, которым мы давали интервью. А поодаль - мальчишки-кагэбэшники.

Ещё раньше Борю выгнали из института за то, что он написал письмо в защиту Синявского и Даниэля, а также так называемое "Письмо двенадцати". Мы подписали эти письма, и тогда неприятности начались у меня. Мне отложили диссертацию. Мы подали на отъезд.

 В Америку мы прилетели 18 июля 1974 года. Так началась моя вторая жизнь... Я там многому научилась, и у меня возникла мечта: привезти всё это в Россию. И у меня внутри заколотилось: домой, домой, домой! И ни минуты не пожалела, что приехала».

© Copyright 2011 - 2017